Below are the 20 most recent journal entries recorded in Катя Пицык's LiveJournal:

[ << Previous 20 ]

Monday, July 6th, 2009
2:01 am	Факультативное. Мемуары. Часть1. Руденко Ольга. До девяти лет моим воспитанием занимался дедушка. После девяти – мама. Дедушка научил меня всегда говорить правду. Мама продолжила его дело, добавив в воспитательный процесс вторую линию: «никогда не становиться такой, как все». Эти два спорных приоритета стали базисом для последующей не менее спорной надстройки. Плюс, ряд корректировок в мое раннее личностное развитие внесли: папа, старший брат, Марина Эдуардовна, Наталья Дмитриевна, Ростик, Юля Савчук, а так же Ольга Александровна Руденко, Вика Тишко и Люся. Да! И еще. Под самый финал юности Дима Казнин дал мне почитать несколько книг. Это была краткая биографическая справка. Итак. Ольга Александровна Руденко открыла мое сердце и вошла в него одним шагом, явив для начала крайнюю непритязательность в еде. - Мой желудок может перерабатывать хвою. – Сказала она, пережевывая какую-то свалявшуюся от холода ватрушку. И, прочитав в моих глазах восторг, стремительно перерастающий в благоговение, добавила: - И гвозди. Дело происходило на перемене. У торцевого окна, в конце глухого коридора. В пятне сентябрьского света. Между лестницей и дверью кабинета «История искусств. Преподаватель Голубчикова Л.И.». Мы сидели на подоконнике. С высоты четвертого этажа просматривалась улица Якутская, по которой моя бабушка, будучи маленькой девочкой, моталась на собачей упряжке в лес по текущим делам. Поедание гвоздей доказывало высшую степень свободы выбора. Независимости от предрассудков. Инициативности. Нестандартности мышления. Гибкости. Смелости. Способности к принятию решений, созвучных собственному сердцу, а не общественной косности. Кроме того Ольга Александровна Руденко носила прозрачную кофточку поверх обнаженной груди. Без бюстгальтера. На глазах у изумленной рутины. Бросая нечеловеческий вызов. Я искренне призналась Ольге Александровне, что хотела бы развиваться духовно. Но не знаю, как это делается. - Ты читала Ричарда Баха? - Нет. – Ответила я, заливаясь краской. - А Зигмунда Фрейда? - Нет. – Ответила я. Предвкушая рывок в духовном развитии. На следующий день Руденко достала из пакета стопку литературы. Книги мне не понравились. В унынии я одолела «Чайку по имени Джонатан Ливингстон». А «Табу девственности» высосала все мои интеллектуальные соки одной лишь первой страницей. Вдохновенная беседа, которая должна была состояться по прочтении, а также будущая духовно богатая дружба срывалась. В позоре я выложила через пару недель книги на подоконник. Ольга Александровна сидела на нем, свесив правую ногу. - Ну как? – Спросила Руденко, без лишних эмоций откусывая от тертого яблока, по виду недобитого красноармейцами в двадцатом году. - Хм... – Выдохнула я горечь сожаления о собственной никчемности и серости.. – Как-то не особо... Я это... Не поняла. - Да?! – Спросила Руденко бодро. Аппетитно зевнула и заключила: – Забей. Значит тебе это не нужно. В тоне Ольги Александровны не чувствовалось и крупицы разочарования. Очевидно, внутренняя свобода позволяла ей принимать людей такими какие есть. - Ты видела в чем сегодня Дробышева пришла?! – Спросила она, с хладнокровием переступив тему духовности. - В русском народном платке! С красными розами. Это пи-и-и-издец. Как-то я позвонила Ольге Александровне и сказала, что ночью ко мне приходили демоны. Неуловимого образа. Но внушающие отвращение беспрецедентной концентрации, в разы превышающее даже то, которое вызывает вид, например, трупа, поедаемого червями. Что демоны пытались увести меня в страну, из которой возврата нет и в которой нет ничего, кроме непрекращающегося страха. Что я не могу рассказать об этом ни маме, ни Юле Савчук, ни Вике Тишко. А письма к Люсе идут долго. Что я не могу есть. Не могу делать уроки. Не могу спать. И до утра просиживаю с включенным светом, спиной прижавшись к пианино, боком к стене, обложившись одеялом, пытаясь держать под присмотром периметр комнаты. Что я устала. Что бессонная почти неделя добила мой организм. И что я очень не хочу умирать. По идее Ольга Александровна должна была бы вежливо замять разговор. С облегчением положить трубку. И избегать общения впоследствии. Но Руденко поступила иначе. - Когда это случилось? – Спросила она. - Четыре дня назад. - То есть в ночь с субботы на воскресенье? - Да. – Ответила я. - Вспомни, как ты провела субботу. Вспомни: не сделала ли ты в течение дня что-нибудь плохое... - Э... – Сказала я, собираясь наотмашь отрицать. - Нет-нет. Не торопись. Вспомни каждую мелочь. Возможно что-то плохое, что ты сделала в субботу, на твой взгляд плохим не является. А кому-то другому... Кому-то другому ты могла причинить страдания... Попытайся вспомнить – кому. Я вспомнила. Правда, через много лет. Вспомнила имя. Фамилию - нет. Но. Даже если бы вспомнила и фамилию, то не стала бы искать на одноклассниках с тем, чтобы попросить прощения: не хватило бы духа. Мне очень стыдно. Мне очень стыдно. Однако нелепость данной ситуации заключается в том, что со времен детства жизнь невероятно усложнилась и мое раскаяние теперь морально устарело. Никто ныне не взялся бы менять наше прошлое (кабы возможность была). Хотя это все равно не снимает с меня вины. Вот. Потом, уже в Петербурге, в годы студенческого голода Ольга Александровна научила меня есть рис. Тушеный со свеклой. А также летать во сне. Прощать людей. Помогать старикам. Играть с детьми. Признаваться в любви первой. И, отдавая, ничего не желать взамен. С последним, правда, сложнее всего. Но духовный рост есть непрерывный процесс. (9 Comments |Comment on this)
Friday, July 3rd, 2009
11:44 am	Женщин губительный род. Согласно Роберту Грейвсу (который, в свою очередь, ссылается на Гесиода) в "Ящик Пандоры" Прометей, вместе со старостью, родовыми муками, болезнями, безумием, пороком и страстью, заточил - АХТУНГ!, господа - Несбыточную Мечту. Несбыточную Мечту. Вот. А вчера я по делу, там, по рабочему, читала книгу "Лечение от любви" Ирвина Ялома. И обнаружила следующее: "... все напоминает нам о том, что наши самые сокровенные желания никогда не исполнятся: желание быть молодым, остановить старость, вернуть ушедших, мечты о вечной любви, абсолютной безопасности, неуязвимости, славе, о самом бессмертии". Все сходится. Все-таки она - Несбыточная Мечта - лежала в этом чертовом ящике. И эта подколодная сука Пандора открыла этот чертов ящик. Как тут не поверить нашему великому Ивану Федоровичу, который не устает повторять: "Все зло от баб". Наверное, уж. Наверное. (3 Comments |Comment on this)
Wednesday, July 1st, 2009
9:30 pm	Несбыточная мечта Продолжила в течение дня обдумывать текст письма деду морозу. Все ж таки монолог паровоза хоть и ярок, но для того, кто читает по миллиончика полтора писем в день может статься невнятен. Придумала свой вариант. "Когда же, наконец?!!" Припомнила отеческие глаза Миши Борисова да редакторский его беспристрастный меч, и решила сократить: "Когда?!!" Когда? Когда, Дедушка Мороз, например, мои коты уедут в отпуск?! Сегодня я спросила их: - А вы что - в этом году опять никуда не собираетесь? На Кипр? В Милан за покупками? Поговорите с Люсей... Она вам посоветует куда сходить, где остановиться... Молчат. Сколько уж лет я жду этого момента. Момента, когда услышу за спиной движуху, обернусь и увижу их, подтаскивающих тяжелые чемоданы к входной двери. - Куда это вы? - Спрошу я, сильно волнуясь, выбегая из кухни, обтирая руки о фартук. - Я в Ингушетию. По контракту. Служить. - Ответит Киса. - Я в санаторий. Шале Марго. Печень почистить хочу. Дюбаж. А потом еще в Бад Рагац, в спа-центр. - Ответит Мух. - Ну! Присядем. - Скажет Киса. - А... - Скажу я. - А ты, Ромка, куда ж? И тут он наклонит голову, засопит, задышит тяжело, забьется в приступе астмы, начнет душиться слезами, чихать, и вдруг сорвется с места, метнется в комнату, упадет на кровать и заплачет навзрыд. - Чего это он? - Спрошу я Кису. - Да... - Ответит она раздраженно, давая понять, что мы теряем время. - Как обычно. Ни-че-го. Ничего! Он не помнит куда едет. - Так... Это... - Предположу я. - Может надо на билете глянуть, там написано, наверное - куда. - Ха. Так он спрятал билет от нас, чтобы мы не лезли в его частную жизнь. Это ж "интимная сфера!", ты ж понимаешь. И забыл куда спрятал. - Скажет Киса, взваливая на плечо брезентовый рюкзак. - Давай. - Бросит она на прощанье. - Пока. - Скажу я. И пойду в комнату утешать Рому. Рома - мой любимый кот. Среди нашей семьи и среди наших друзей нет человека, который не пользовался бы именем Ромы как нарицательным. Когда кто-то хочет описать степень тупости некоего лица, он говорит: "На уровне Ромы". Или: "Рома по сравнению с ним - кандидат наук". Или "Рома бы и тот уже додумался". И т.д. Стоит признать: среди котов тоже существуют альтернативно одаренные. Рома действительно отстает в развитии. Уже шестой год оставаясь на уровне аквариумной рыбки. Иван Федорович называет его Овощ. Самоходная Морковь. Свекл. Клубень. Тыкв. Шарег. Кружог. А я называю его Маленькой Белочкой. (Потому что он похож ... Короче он не похож на кота). Словом. Рома никогда меня не покинет. Поэтому письмо деду морозу опять придется переписать. (15 Comments |Comment on this)
2:26 pm	Записки Алисы Витальевны. "Она все равно умерла". Вот, говорят: "блондинки". Подразумевая под тем каких-то женщин... таких...э... Длинноногих, златокудрых, отвлеченных от всеобщего вкушения соли земли, не солидарных с трудящимися, легкомысленных и падких до вещей розового цвета. Однако. Спросите автора. Автор проводит с блондинками большую часть свободного времени. И знает: блондинки строги, мудры, опытны и суровы. Не уступая по части суровости даже челябинским рабочим труболитейного завода. Да. И юмор блондинок так же строг и суров. В воскресенье мы с Люсей и Машей Малиновской ходили в Стасик на Травиату. На ту самую чудовищную Травиату, во втором акте которой на балу у Флоры пляшут стриптизерши в кожаных стрингах и голые мужики совершенно однозначно поводят туда-сюда бильярдными киями. Короче этот спектакль подпадает под категорию "РЖАЧКА", с пометкой "минздрав предупреждает". То есть ржачка ржачкой, а беременным женщинам ходить не стоит. Кроме шуток, жуткая, конечно, пошлость и убогость. Но нам то что? - Как говорит Иван Федорович: "На том свете отоспимся". В общем. Блондинки сидели рядом. Их матовые волосы и бриллианты рефлексировали, их лица озарял скепсис, их зубы (хотя уж это мой домысел) были сжаты. "Piangi, piangi..." пел папа. Люся взглянула на бегущую строку. - Оригинальный перевод "Плачьте, плачьте..." - Сказала Люся. - "Мужайтесь, мужайтесь...". - Московский вариант. - Сказала Маша. - Москва слезам не верит? - Заметила Люся. - Ага. - Согласилась Маша. В этот момент босая Хибла Герзмава, прикрывая срам шелковым платком, грузно и неспешно шлепала по сцене, изображая легкий бег взволнованной отроковицы. Маша прикрыла глаза. - Мужаемся. Хули делать. - Сказала она. По окончании второго акта мои подруги продолжили анализ творчества Тителя и Арефьева. - Нетребко оказала непоправимое влияние на традиции музыкального театра. - Сказала Люся, отыскивая в сумочке сигареты. - Моя последняя фотосессия в журнале "Максим" - образец непорочности, вкуса и изящества, по сравнению с этим... с этим.. спектаклем. - Заметила Маша. После мы еще немного пообсуждали либретто Франческо Пьяве как вещь в себе. Затронули вопросы, так сказать, собственного счастья, достигнутого ценой несчастья других. Но выводы делать не стали. Дураков нет. И, как заметила Маша, она - Виолетта Валери - и так и так бы умерла. - (6 Comments |Comment on this)
Tuesday, June 30th, 2009
12:02 am	Готовимся к новому году. Лето идет и сделает как обычно: пройдет быстро. Ласточки упакуют вещи. Земли коснется снежок. Пойдем простым логическим ходом: ты летишь в Ленинград? Я открою брют часа в четыре. И начну резать. Яйца, колбасу, огурцы, картофель, морковь. Пора бы обдумать письмо деду морозу. Сегодня как раз выдался подходящий вечер: боговдохновенный. Значит, первый вариант у меня был чистяком свой. Авторский. Начиналось так: "Дорогой Дедушка Мороз! Вчера у нас на кухне засорилась раковина. Я помнила, что уже однажды покупала вантуз. Точно помнила. Но вантуза нигде не нашла: ни на балконе, ни под ванной. И тогда я пошла в хозмаг на Вересковой, но он был закрыт, хотя и было всего-то половина первого. Тогда я свернула к детской больнице и дворами пошла в супермаркет и там купила бордовый вантуз за 80 рублей. Но забыла его на кассе. А поняла это только дома. И тогда я пошла обратно в магазин. А Ваня попросил меня купить конфеты "коровка". Я забрала вантуз, но поняла, что забыла купить конфеты. А поняла это только дома. И тогда я...." Чувствую, что-то не то. Миша Борисов бы не одобрил. Ну, тогда, думаю, надо бы передрать по-быстрому чужое. Готовое. Наиболее точно отражающее. Сперва пришло в голову: "Прокна среди рабов". И практически следом родился римейк: "Прокна среди Марсиан. Марсиане атакуют". Потом пришел в голову вариант: "Нил не покорен. Точка. Стенли". Потом усовершенствованный: "Нил опять не покорен. Точка. Стенли". Потом римейк-гибрид, более точный и тонкий: "Занимаемся шлюзованием реки Польного Айдара. Мечтаем покорить Нил. Вышли денег на поездку в Египет". И вот тут-то, наконец, пришло на ум самое оно. Конечно. Мое письмо Деду Морозу сегодня может звучать только так: "Колосники затекают - уголь плохой. Тяжело подъемы брать. Баб тоже много к мужьям на фронт ездят, а у каждой по три пуда пышек. Почтовых вагонов, опять-таки, теперь два цепляют, а раньше один - люди в разлуке живут и письма пишут". Ну, и в конце там традиционное: «Вышли, пожалуйста, денег. Хотя бы денег. И Роме, пожалуйста, поилку для крыс. Твоя Пицца». (6 Comments |Comment on this)
Thursday, June 18th, 2009
2:13 pm	Знаменитый Иван Федорович - самый находчивый человек из всех, кого я знаю. (Если быть точнее, то в этой сфере он делит первое место с моим старшим братом - знаменитым Андреем Пицык) Моему мужу можно задать любой вопрос. Из любой области. Самый специальный вопрос. Любой степени сложности. Или напротив: любой степени абсурдности. Категоричности. С любым градусом обобщения. Самый нелепый вопрос. И! - немедленно получить ответ. Сегодня за завтраком я спросила Ивана Федоровича: - А кто круче - Джойс или Платонов? Любой бы человек растерялся. Покраснел бы. И подумал: "во дура. чего ей сказать-то?". А мой муж даже не моргнул. И, продолжая быстро-быстро переключать спутниковые каналы телевидения, ответил: - Ну, понимаешь, Кать, Джойс всю жизнь занимался хуйней. А Платонов - работал дворником. Поэтому Платонов Джойса бы, конечно, завалил. (4 Comments |Comment on this)
Tuesday, June 16th, 2009
10:08 am	"Все наши уже там" Как-то мы с папой взяли в "Таврии" бутылку портвейна, головку сыра и пошли в горсад на лавочку. На моих глазах папа налил себе полный пластиковый стакан, с горочкой, и выпил залпом, пока я нарезала сыр. - Что ты делаешь?! - Удивилась я. - Ты же не ел с утра. - И что? - Спросил папа. - Это же чудовищный удар по организму!- Крикнула я. - Доченька. - Упрекнул меня папа. Посмотрел с неудовлетворением. И пояснил: - Я этот удар принимаю с детства. (1 Comment |Comment on this)
Friday, June 12th, 2009
1:54 pm	Очевидна тем, кто имеет очи, правда слов моих. Вчера Иван Федорович посмотрел на меня и сказал: - Ты очень красивая. Еще постоял. Покурил. Посмотрел. И добавил: - Очень похожа на Александра Сергеевича Пушкина. Сущий бес в проказах, сущая обезьяна лицом. Люся тоже как-то говорила, что я похожа на обезьянку. Словом, я купаюсь в восторгах и благосклонности близких. А еще вчера в спортклубе в сауне я слушала разговор двух женщин. Они обсуждали подготовку к свадьбе. Одна из них использовала выражение "бокалы под бой". Мне подумалось, что у бокалов все как у людей. Кому-то суждено блистать, кому-то стоять за стеклом, кому-то тяжело работать. А некоторые - под бой. Жертвы войны. Сгинувшие в воронке смерча. Упавшие в раскол земной коры. Кошмар. А пластиковые стаканы? - агнцы на заклание. Строители пирамид. Бабочки горящие на пламени свечи. Жесть. Палкой кинешь - попадешь в мир. (3 Comments |Comment on this)
Thursday, June 11th, 2009
1:02 am	Один кошмар. И один римейк. Приснился страшный сон. Прихожу, значит, в магазин, музыкальный. Подхожу к продавцу консультанту и говорю: - А есть у вас Moderat "Moderat", 2009? - Сейчас посмотрю. - Отвечает продавец и роется в компактах. Поискал-поискал. Нашел. Протягивает мне диск без коробки. В целлофановом пакете. - Тысяча двести рублей. - Говорит. - Пробивайте в кассе. - А почему, - спрашиваю, - без обложки... э... а... - Ну, так вот. - Пожимает продавец плечами. - Э.. - говорю, - а почему так дорого? - Как хотите. - Отрезает продавец. И поворачивается ко мне спиной. Страшно было. Грустно. Тоскливо. Господи. Сказал я по ошибке. Сам того не ведая сказать. Очень хочу этот альбом. Как теперь? В магазин - боюсь. Кругом одни враги. И вот еще. Переперла вашу полечку на родной язык. От котов ты, моя Пицца, страдаешь, От котов ты бесишься так сильно. От котов царств и царей счастливых Много погибло. (Это песнь владельца трех кошек) (9 Comments |Comment on this)
Sunday, May 31st, 2009
11:44 am	Adagio for Strings Вчера утром пьяный сторож не запер калитку детского сада. Я вошла на территорию. Расстелила кофту на траве рядом с качелей. Уложила голову в одуванчики. Открыла брусничный сок. Прикурила. Посмотрела в небо. В небе, как водится, звучало адажио Сэмюэла Барбера. Потом мне позвонил мой старый добрый друг. И мы проговорили по телефону полтора часа. - Понимаешь, - сказала я, - все выглядит так, будто я – это крошка Люссет. А на самом-то деле… - А на самом-то деле ты – Максим Исаев. В костюме крошки Люссет. После обеда мы с Люсей гуляли по тихим заводям ВДНХ. Сады сирени. Парапеты, засыпанные прошлогодними еловыми шишками. Выщербленные ступени. Ордера, убитые войной. Скольжение весел. Шашлычные. Чайки. Воздушные змеи. По третьему часу прогулки мы набрели на граффити. «Рыбкин любит Наташу. Но она живет далеко». Было написано синей краской. «Мы за здоровый образ жизни». Было написано серой краской. Чуть ниже. «Не бывает». Было написано голубой краской. Чуть левее. В сторонке от основного массива текста. - Не-бы-ва-ет. – Прочла я по слогам. - «Не бывает». – Процитировала Люся. И подвела итог: - «Черный квадрат» в литературе. (1 Comment |Comment on this)
Saturday, May 23rd, 2009
11:09 am	Настроение: Рахманинов, рапсодия на тему Паганини. Лет семь назад мой папа приехал в Москву. С зятем познакомиться, да и вообще – себя показать, людей, то-се. Приехал. Осмотрелся. И обнаружил, что у нас в доме отсутствует дрель. - Как так??!!! – Поинтересовался папа. Через час мы были в магазине. - Что вам угодно-с? – Поинтересовался продавец-консультант. Папа сощурил глаза, вздернул подбородок, слегка откинулся назад и прошептал: - Дрель. Красивая… Легкая… Дрель. Для девочки. После дрели я предложила перейти к осмыслению культурной программы. Третьяковская галерея, цирк, двоюродная сестра, проживающая в Москве с семьдесят пятого, прочие пункты, словом, что бы хотелось тебе посмотреть первым делом, спросила я. - Авторынок. – Ответил папа. И мы отправились на ВДНХ. Там когда-то был, небольшой. После авторынка я спросила: - Что дальше? - Авторынок. – Ответил папа. И мы отправились на Березовую аллею. Покидая пределы авторынка, что на Березовой, папа увидел красочную надпись над воротами на противоположной стороне шоссе: «Строительные товары. Все для ремонта». - Заглянем? – Спросил он. Через полтора часа папа пресытился видами дверных косяков и лакокрасочных материалов и объявил: - Хочу кушать. По выходу из Макдональдса оказалось что Столица прогрузилась во тьму. День отходил ко сну. Посетив под занавес супермаркет, мы приобрели пять литров вина в бумажном пакете. - Мне этого хватит !..– Поднеся ребро ладони к горлу папа просимволизировал избыточность. – До завтра - точно! Следующим вечером я привела папу в японский ресторан. - А это что такое? – Спросил папа, взял, не дожидаясь ответа, пальцами внушительный комок вассаби, положил в рот и прожевал. - Э… - Сказала я. - Вкусно! – Прокомментировал папа. – Но доченька… Все такое маленькое… Я не наелся. - Сейчас закажем еще. – Сказала я. Папа вытянул шею и с щемящей сердце тоскою посмотрел в окно. - Гулять? – Спросила я. - Доча… - Папа медлил. – Зачем ты меня сюда привела?! - Э…- Сказала я. - Но ведь есть же красивый ресторан! – Воскликнул папа в сердцах. – Макдональдс!!! Допив вино папа разорвал бумажную коробку и обнаружил блестящий пакет из фольги увенчанный пластмассовым краником. Папа покрутил вещь в руках. Прибегнул к остаткам некогда шокирующего одесскую научную общественность математического гения. И надул пакет. - Доча!!! – Крикнул папа. – Это ж подушка, блядь!!! Гости приедут, а у тебя все есть. Оставляя меня на пылающей холодными огнями чужбине, папа резюмировал: - Конюшня! - Н-да. – Ответила я, с трудом сдерживая рвущиеся из горла рыдания. Папа проникся сочувствием. - Но! – Воскликнул он бодро. – Есть свои плюсы: Макдональдс и Храм Христа Спасителя. (16 Comments |Comment on this)
Friday, May 22nd, 2009
5:18 pm	Еще парочка цитат. Иван Федорович принес в дом мешок со всякими поэтами обсосами или старыми перечниками. Вывалил содержимое на стол. Вкратце обрисовал ситуацию: кто есть Полонский, Надсон, Клюев и т.д., за что мы их любим и чем отличается ода сафическая от оды анакреонтической. Набросил затем белый пиджак Поло от Ральф Лорен поверх белой футболки Миссони. И отбыл. На звук канкана. И медовый свет мраморных анфилад ресторана Турандот, порекомендовав напоследок коту Муху завязывать с этими вот любовными истериками. А я, отложив вязание, погрузилась в чтение. Итак: "Долго ль мучить будешь ты, грудь терзая? Рань ты сердце сильно, его пронзая, Рань меня ты, только не рань к несчастью, Пленного страстью. Зрак твой в мысли, властвуя, обитает, Непрестанно сердце тобою тает; Весь наполнен ум мой тобой единой, Муки причиной". Прочла я и расплакалась. Или: "Врачебной дали мне воды: Испей и все забудь труды;" Прочла я. И прозрела очертанья тоста, которому суждено быть произнесенным мною сегодня ночью в компании Люси и прочих милых сердцу друзей. Вот. А Люся уж давно воспряла от грез. И стоит теперь у окна, в задумчивости разглядывая кремль, подрагивающий на водах Москвы-реки. Курит. И прислушивается к тонким плачам устриц, увлажняющих слезами предчувствие скорой смерти в трюмах GQ. Прислушивается, пытаясь угадать тональность и определить род страдалиц, в страхе скрепляющих створки – полного ли моря или выдержанны в клерах на Острове Олерон. По темно-зеленому же стеклу, извлеченному из ведра со льдом, стекают тем временем слезы Вдовы Клико. Короче, все рыдают. А мне пора одеваться. Люся выслала за мною водителя и он будет здесь ровно в семь. Приятного вечера, господа! Кстати. Если что: я не вяжу. (8 Comments |Comment on this)
12:13 pm	Москва 3. (В блокнот) "Город, что превращал мозги царей в крошево лжи и безрассудства..." Хочется на это заметить: так если бы хоть царей. А то ж так - не рыба, не мясо, на самом-то деле. И очень хочется позвонить Люсе. Но Люся спит. Подожду еще немного. И позвоню. (Comment on this)
Saturday, May 16th, 2009
4:36 pm	Наташа, грустно не будет. Обещаю. Значит, у нас была кошка. Линой звали. Лина Александровна. Пицык. Серая такая. Маленькая. Хрупкая. И вот она однажды стала беременна. От соседского кота Шикко. Кабанистого такого гопника с толстенным хвостом. Раскормленного, большеголового. Бультерьера, практически. Способного одной лапой сдвинуть пианино. Пришло время рожать. Лина залезла в одежный шкаф. Вскопала себе гнездо. И начала тужиться. Первый котенок, величиной с мужской кулак, показался наполовину и застрял. Когда мы обнаружили, было уже поздно. Котенок умер. Папа его вытащил и выбросил. Роды прекратились. Приехал ветеринара. Сделал какие-то уколы, стимулирующие схватки. Покурил папиросы. И сказал, что если к утру слонообразные котята не вылезут, придется Лину кесарить. - А они не вылезут. – Заметил доктор, уже в прихожей, набрасывая безликое пальтецо. - Котята слишком крупные. Таз у кошечки – узкий. Скорее всего они уже мертвые. Через сутки начнут разлагаться... Надо резать. И ушел. А мы стали ждать окончания ночи. Ничего к утру не изменилось. Позвонили в ветеринарку. Операцию назначили на восемь вечера. Больница далеко. На какой-то совсем галерке. Где-то там на задворках нагаевской бухты, средь унылой пестроты бараков. Папа, собираясь на работу, сказал: - В семь часов водитель будет стоять под окном. - Папа. – Обратилась я. – Только точно. Давай сегодня точно. - Я сказал. – Сказал папа. И хлопнул дверью. В семь часов он открывал уже не первую бутылку шампанского. Красавицы визжали. Импровизировал Билл Эванс. Водитель дремал. Под столом. На подернутых ветром брызгах оливье. Мы с мамой подождали до пятнадцати минут восьмого. Никто не приехал. Завернули Лину Александровну в одеяло. И пошли на автобусную остановку. Такси в те пресветлые времена были только в кино про бриллиантовую руку. Доехали до Детского Мира. Спустились пешочком к морю. С полчасика побродили по рваному краю цивилизации, средь обветшалых одноэтажный строений. Нашли с горем пополам больницу. Передали Лину Александровну людям в белых халатах. И сели ждать, на какие-то ржавые стулья, под стендом, посвященным классификации паразитов. Почему-то все затянулось. В конце концов врач вышел из операционной с металлической миской в руках. - Вот. – Сказал он, обращая наше внимание на мертвых липких котят. Часы показывали одиннадцать вечера. Мы завернули кошку с зашитым пузом в одеяло. Выгребли на улицу. А там – пурга. Метровые сугробы. Белая плотная мгла. Ничего не видать. Двинулись потихонечку в сторону города. Шли минут десять, наверное. И вдруг слышим: сзади шаги. Врач бежит. Догоняет нас, по рыхлому снежку. Задохся, растрепался, но бежит. И кричит: - Эй! Женщина! Вы ж не дойдете... Это... Возвращайтесь обратно в больницу. Мы там с медсестрой приберемся... Вы обождете, маленько. Да я вас до дому доброшу на машине. Лина Александровна процветала еще несколько лет. Потом уехала куда-то. Может быть на Аляску. Или в Париж. Способность к деторождению она утратила. Но приобрела зато некий вкус к жизни. С горечью бесконечного сна. Что породило в ней тягу к путешествиям и непоказательному бесславному риску. Но это забег вперед, читатель. Вернемся на стезю. Через полгода после операции папа, сидя за праздничным столом, кричал гостям: - Я свою кошку возил в больницу... Кесарево сечение!!! Вы можете себе представить, млять... Я сказал! Кесарево так кесарево. Что я!?? Своей кошке не сделаю операцию??!! Я ее отвез, положил врачу на стол и сказал: чтобы девочка жила, млять!!! Финальным фортиссимо становился резкий удар ладонью по столу и трепетание посуды. Мама листала журнал. Еще через полгода текст приобрел окончательный вид, в коем и существует по сегодняшний день. Папа вставал, возносил к потолку бокал красного и в высочайшем лирико-драматическом ключе произносил: - Я своей кошке... Делал кесарево сечение... Своими собственными руками... Мама листала журнал. Предвидя времена мобильных телефонов, она, должно быть, просто ждала. Ждала того далекого дня, в который придет смс: «Купила виллу в Пезаро. По утрам собираю вонголе. Солнце опускается в бокал брюта. Обагряя летящие пузырьки. Вылетай первым же рейсом. В дом-музей маэстро без тебя не пойду. Лина». (10 Comments |Comment on this)
12:45 pm	Настроение: Ave Verum Corpus, Леонард Бернстайн. Как-то мои родители ехали на машине. Обычные дела. За стеклом – лето. Поля, березы, поля, березы, поля, поля и еще раз поля. Пшеница, рожь. Склоны. Мосты. Рельсы. В общем, захотелось покурить. Родители вышли из авто. Ну, там, стоят, то-се. А под колесом куст ромашки. И метрах в трех, средь преобладающей луговой травы, тоже куст. Тоже ромашки. Такие, понятно, в духе отечества цветочки – невзрачные, не особо даже белые. Без искры божьей. Как бы лекарственные травы, словом. Вот. Потом родители приехали домой. Мама, значит, пошла мыть руки. Наскоро. То есть света в ванной не зажгла. Просто оставила открытой дверь. Стоит, значит, моет руки. В полумраке. Под сенью махровых полотенец. И слышит как на кухне папа рассказывает теще последние новости. Едем, говорит, мы с Татьяной, и вдруг – глядь! – а там … - Белое поле ромашек… - Прошептал папа. По Станиславскому. С отдачей. Проводя рукой по воображаемому бархату белого поля полнокровных, восставших навстречу солнцу цветов. - Море!!! Белое море!!!- Закричал папа, вскидывая в экстазе члены. Мне было тогда лет пять. Я сказала родителям, что если они разведутся, то я покончу с собой. И вот по этой, наверное, скромной причине моя мама еще десять лет вынуждена была балансировать на тончайшей грани, разделяющей забрызганные грязью реальные дальневосточные снега и воображаемые моря кровавых роз. Мама, прости меня. Ты была так молода. Неопытна. Моложе, чем я сейчас. Откуда ты могла знать. Что мне надо было предоставить возможность покончить с собой. Как можно пораньше. А то еще был случай. Про кошку. (Одно мгновение, сударыня! Я лишь возьму карандаш!) (7 Comments |Comment on this)
Friday, May 15th, 2009
2:21 pm	Tags: Massenet, любовь, ис-во, записки А.Витальевны У меня на DVD есть две «Манон». Одна: Винсента Патерсона, с Анной Нетребко. (Staatsoper Unter Den Linden, 2007 ) Вторая: Девида Маквикара, с Натали Дессей. (Gran Teatre del Liceu Barcelona, 2007) Как говорит Андрей Пицык: вкратце дела таковы: У Патерсона Нетребко рисует маркером по голой ноге мнимую стрелку чулок, полистывая между делом цветной журнал, и все то на автобусной остановке. Нетребко в атласной пижаме (шортики короткие), лежа на трехспальной кровати, гладит, голой опять же, ногой плечо Вилазона. Нетребко (в белой шляпе), разгуливая по выходному Парижу, на манер хозяина мира, без всяких преамбул вынимает сигарету изо рта случайного статиста, и вставляет ее же затем в рот другого «прохожего», и все то, заметим, белой атласной перчаткой. Костюмы яркие. «Je marche sur tous...» исполнятеся с сумкой луи вуитон в руках. (Я не шутки ради). Красного цвета. Вот, что запомнилось мне, так, навскидку. А у Маквикара мне запомнилось то, что могло бы быть купюрой – как ни странно, балет. Заказанный для Манон господином Гийо. Очень круто, тонко, остроумно. Пародия на «пародию». С таким вкусом! – нет слов. Приятно, словом, когда режиссер с фанатизмом относится к музыке XVIII в. А еще приятнее, когда к цитатам с фанатизмом. А еще приятнее, когда к интерпретированию стилизации (сори, за неуклюжий русский) с фанатизмом. Так же приятно как на кухне тряпки жечь и смеяться с проверенными людьми. Это бегло. Рецензии для затравки. А поделиться я хотела другими соображениями. Я посмотрела «Je marche sur tous...» и в первом и во втором варианте раз по десять каждую. И подумала вот про что. Про Нетребко и Дессей. Про то, что все-таки человек, в себя влюбленный, производит ни с чем не сравнимое по тягостности и разрушительности впечатление. Любовь человека к самому себе обваливается на, в данном случае зрителя, как многотонный пресс. Растравливает из без того уж не новые сердца. Словом, ничто так не портит настроение. И напротив – ничто так не поднимает, как акт самоустранения, скажем, художника (так назовем). Натали Дессей – величественна. Во всем. В отношении к себе, к зрителям, к коллегам, в своей депрессии, в своем страхе, в своем отказе от самой себя ради Манон, ради Массне, ради музыки, ради чистоты (здесь не в смысле «невинности», а в смысле чистоты эксперимента), в своем минимализме, в понимании собственного места в том, что вообще-то называется – ИСКУССТВО. Я не обнаружила ни одного неточного жеста, ни одного пустого взгляда, ни одного бессмысленного шага. На полном серьезе – величественно. Практически, как Бернстайн, настраивающийся на «Ave verum Corpus». Я ни одна, кстати, так считаю. Вот, к примеру, мальчик какой-то написал на счет барселонской Манон: «То, что Дессей вытворяет на сцене, описывать нужно, «стенографируя» каждый жест: это настоящая школа театральной естественности и безупречного вкуса». (Это я вот отсюда взяла: http://www.forumklassika.ru/showthread.php?t=29758) А у меня ж два DVD, мы помним. И вот как раз на фоне этого безупречного вкуса моментально и отчетливо видно, сколько алчности, случайности, хаоса, штампов, наскоро состряпанной сексуальности, сколько, одним словом мусора в бесконечной любви к себе. Видно, как любовь к себе заслоняет сначала музыку, потом голос, потом либретто, потом все остальное, т.д. , потом вообще свет и воздух. Видно, как зритель постепенно лишается права на надежду, остается в одиночестве, лицом к лицу со страхом собственного несовершенства, погружается во тьму и отъезжает куда-то в туннель, на километры отдаляясь от яркого пятна света, в котором пляшет белое платье в горох с красной сумкой луи вуитон. Это ж не только касается театра, там, или художеств. Это личных отношений тоже касается. Все как в жизни. Один в один. «Полюби семя сам и тебя полюбят другие». Так говорят? Так это ересь. Даже меньше, чем ересь. Это набор слов, вообще-то. Нелюбовь к себе, а точнее отсутствие любви к себе, высвобождает в груди место. Оно не остается свободным. Его заполняет любовь к другому. А другому именно того и надо. Как говорит мне Иван Федорович: «Уж поверь мне». Уж поверьте. (11 Comments |Comment on this)
Sunday, May 10th, 2009
9:19 pm	Mood: Bach-Concerto for 4 Pianos, BWV 1065 2st Part Вчера днем мы с Люсей пошли гулять вокруг прудов. Вкушать краски весны. Плакучие ивы, утки, рябь на глади воды, взрывы белых цветов на ветвях черемух и яблонь. Все это манило нас к себе. И мы пошли на поводу желаний. Но. По дороге решили рубануть по банану. Бананы были куплены нами у невест Равшана и Джумшута в придорожной палатке красного цвета и оказались очень вкусными. - Ум... – Сказала я. Восторженно. – Боже! Какие вкусные бананы!! Потрясающе. Блеск!! Невероятно!! Это умопомрачительно вкусно. Люся посмотрела на меня с некоторой неявной, но глубинной усталостью. (Одно дело четыре раза выпить со мной на отдалении по кофейку, а совсем другое – двадцать пять лет выслушивать мегатонны гипертрофированных текстов, раскрепощающихся из моих уст, как правило, на повышенных тонах). - Ты же просто не ела другие бананы. – Заметила Люся. – Если б ты ела другие бананы, то эти бананы не показались бы тебе «такими!» вкусными. - Может пивка? – Спросила я. И мы вошли в магазин. - Будте добры. – Начала Люся, стоя перед прилавком. – Две крушовицы, светлые. И... Какие-то орехи... - Арахис? Фисташки? – Спросила продавец. - Да. Арахис. – Ответила Люся. И в задумчивости добавила: - И фисташки. Продавец наклонилась, вытащила из-под прилавка большой картонный ящик, выложила на «стол» две пачки орехов и задвинула ящик обратно, чеканно отработаным движением ноги. - Все? - И.... – Сказала Люся. С некоторой неявной, но опять-таки глубинной усталостью. – Еще, пожалуйста, по пачке каждых. - Еще арахис и фисташки? - Да. Продавец наклонилась, снова вытащила ящик, снова достала две пачки орехов, снова задвинула ящик ногой и снова спросила: - Все? - И... – Сказала Люся. С некоторым напряжением в голосе. – Еще, пожалуйста, по две пачки. И тех и тех. - Орехов?? - Да. – Ответила Люся басом. Продавец прицокнула языком и с нескрываемым раздражением нагнулась, чтобы вытащить ящик. Разгибаясь она начала было подавать реплику: - Вы девочки чего это... чем думаете... – Но Люся резко ее перебила: - Извините. – Сказала Люся. С еще большим напряжением в голосе. Даже, может быть, с холодком. – Мы просто очень плохо соображаем. Продавец открыла рот и хватанула воздуха для того, наверное, чтобы высказать свое мнение по текущему вопросу, однако! – Люся опередила ее, жестко предопределив финал: - Но. - Сказала Люся. Тихо. С расстановкой. Сквозь зубы. – Это не на-ша ви-на. (11 Comments |Comment on this)
Wednesday, May 6th, 2009
1:54 pm	Нам легче. Сегодня за завтраком я делилась с Иваном Федоровичем впечатлениями, полученными по прочтении книги Рене Флеминг "Внутренний голос". - Вот американцы! - Сказала я. - Ну до чего ж занудные люди! Понимаешь, в каждой главе, в каждом цикле воспоминаний обязательно присутствует сцена, в ходе которой некто смотрит ей прямо в глаза и проникновенно говорит: "Рене. Ты сможешь. Ты сделаешь это". "Сейчас ты выйдешь на сцену и сделаешь это". "Сейчас ты выйдешь к ним и сделаешь это". Ну, практически на каждой странице! Не смешно ли? Американцам самим над собой не смешно?! Иван Федорович беседу не поддержал. (Мне, кстати, сие не мешает). - Это ж - продолжила я, - засорение речи, которое переросло в засорение сознания. А вот интересно... С точки зрения стороннего наблюдателя у русских есть какие-то подобные штампы? Провоцирующие маразм? - Конечно. - Заговорил Иван Федорович. - "Еще по пятьдесят". "На ход ноги". "Начисли, дядя". "По последней". "Теперь совсем по последней". "Теперь точно по последней". "Последние триста. В графине. И уходим". "Ну че ты сразу уходишь?!". Думается мне, хоть какое-то разнообразие. Вернее! - подобное разнообразие американцам и не снилось. (5 Comments |Comment on this)
Tuesday, May 5th, 2009
5:48 pm	МДЖО Сегодня Иван Федорович вошел в кухню и спросил: - А о чем ты так долго говорила с Кисой? - Объясняла, что нельзя лежать на клавиатуре. - Хм... - Иван Федорович пожал плечами. - Думаешь, она тебя понимает? - Конечно. - Ты слишком высоко оцениваешь интеллектуальные возможности котов. - Сказал Иван Федорович. - Отнюдь. - Парировала я. - Котов я вообще не оцениваю. Я дрессировку высоко оцениваю. Я уверена, что человек с огромной внутренней силой, волевой, целеустремленный и духовно богатый может заставить котов понимать русский язык. Иван Федорович ничего мне на это не сказал. А взял просто пульт от телевизора и начал программы переключать. - А что? - Продолжила я. - Ты ж сам видишь: они все понимают. У них, вон, выражения лица есть. И мы понимаем эти выражения. Они соответствуют различным чувствам, которым есть названия в нашем языке. Иван Федорович ничего мне на это не сказал. А взял просто сигарету и прикурил. - Разве нет? - Спросила я. - У них же мимика есть! - Да. - Ответил Иван Федорович. - Есть. Но не богатая. Как у Чака Нориса. А у Чака Нориса, как известно, два выражения лица: "Чак Норис доволен" и "Чак Норис не доволен". Я посмеялась. (А я люблю смеяться). И сказала: - Если я буду ходить за тобой с блокнотом и записывать твои шутки, а потом переписывать их в жж, то я стану звездой. - Н-да. - Сказал Иван Федорович. - Я тоже стану звездой. И добавил: - Если буду записывать в жж свои шутки. А потом по телевизору показали маленькую девочку. Она стояла на балконе и пыталась просунуть голову между перилами. - Господи! - Сказала я. - Как бы мне хотелось быть маленькой девочкой... - Да? - Иван Федорович оживился. И потянулся даже за следующей сигаретой. - А тебе не близка идея метемпсихоза? - Спросил он. Видимо нащупав в изменившейся ткани контекста очертания повода увлечь меня идеей самоубийства. (Не так уж и просто заставить жену пойти в магазин ночью, увы). Я сделала вид, что не понимаю направление мысли. И ответила: - Да ну нет же!... Я хочу прям сейчас уже стать маленькой девочкой. Ты б тогда смог бы жениться на какой-нибудь милой-милой женщине. Она б готовила нам обеды и ужины. Я б рисовала бы в комнате, а она б кричала из кухни: "Катюша! Мой руки! И бегом на кухню! Все остывает". Иван Федорович даже сигарету потушил. Так сильно испортилось у него настроение. - А с чего это ты решила, что я женюсь? - Иван Федорович посмотрел на меня строго. Максимально строго. И холодно очень произнес: - Катя. Мужчина. Должен. Жить. О-дин. Я хотела было развить тему. Апеллируя, например, к тому, что одному мужчине туго придется с маленькой девочкой. Но по лицу мужа догадалась, что вопрос исчерпан. Вот. По окончании сцены Иван Федорович встал. Взглянул куда-то вдаль, простертую за балконным застеклением. Ощутил, наверное, сердце. Или пулю в ноге. И сказал: - Знаешь, я тут придумал, как по-настоящему рискнуть жизнью и взбудоражить кровь. Всем своим телом я демонстрировала готовность узнать. - Видишь, - продолжил Иван Федорович, - Стремянка на балконе? А на конце стремянки хуевина такая... Так вот если взять стремянку, перекинуть ее за балкон, да зацепить за борт этой хуевиной... То можно будет влезть на стремянку с той стороны и повиснуть... Иван Федорович перевел взгляд с пейзажа на меня: - Ну что? Опробуем? – Спросил он. (4 Comments |Comment on this)
Sunday, May 3rd, 2009
11:38 pm	Мужчина должен жить один. Мужчина должен жить один. Мужчина должен жить один. Мужчина должен жить один. (Это мне муж так говорит. От двух до пяти раз в сутки.) А почему мужчина живет не один? Потому что ему когда-то давно было двадцать с небольшим лет и он совершил соответсвенную роковую ошибку. А сегодня я взяла из холодильника банку красной икры и съела ее ложкой. До конца. Стоя. И быстро. Вот. А вечером Иван Федорович спрашивает: - А нет ли у нас чего-нибудь вкусненького? Может быть какой-нибудь красной икры... - Она кончилась. - Говорю. - Странно... - Заметил Иван Федорович. - Странно... Мне стало не по себе. Неловко вышло как-то. Я говорю: - Ну... Могу сгонять в магаз. В принципе. Но, правда, половина двенадцатого... Меня могут убить... - О! - Восклицает Иван Федорович. - Как ни крути - все круто. То есть я получаю либо красную икру, либо свободу! Оба варианта меня устраивают. А потом, попозже, Иван Федорович полежал-полежал, подумал и добавил: - А ведь есть еще и третий вариант. Тебя убьют, но не успеют ограбить. И милиция вернет мне красную икру. А потом, еще немного попозже, мой муж очень сильно расстроился и обратился к богу. - Третий вариант - это, конечно, чудо. - Сказал он, в сомнениях. - Хотя... Разве я многого прошу?!! (26 Comments |Comment on this)