Катя Пицык (lemur_lori) wrote,
Катя Пицык
lemur_lori

"Где же ты, брат?" Часть третья.

Лет десять-пятнадцать назад Одесса была куда веселей. Не город. – Торт! В маслянных розочках и карамельных лебедях. Горсад ломился от торговли керамическими кошечками. Дерибасовскую наводняли фотографы, их обезьянки, лемуры, ручные крокодилы, белые питоны, пони с перьями в голове и ослики в чумовых попонках. Художники выставляли мольберты прямо под ноги французским и итальянским туристам. У мерии духовой оркестр гонял Штрауса по четыре часа к ряду. Дети пускались в пляс. Облаченный в белый мундир дирижер подмигивал отдыхающим, взмахивал палочкой и золотая канительная обложка его эполет вздрагивала в такт. О, сколько было цыган, сколько проституток, сколько осликов, сколько шампанского, пролитого в фонтан. И над всем этим парили бликующие гелиевые шары. А в Воронцове подрывали салют, осыпавшийся в вековые каштаны серебряным дождем.

Мы с братом – пресыщенные люди – покупали по пачке сигарет и сворачивали с Дерибасовской в сторону моря. На сухой песок. На трезвую голову. Мы углублялись в слабо освещенные переулки, вдаль от красивой жизни, чтобы о жизни поговорить. Чтобы побыть вдвоем. Мы пытались отстраниться от Одессы. Ведь Одесса, как живой человек, - как третий лишний, - находясь в Одессе, вы никогда не сможете остаться наедине. Даже с самим собой. Даже на толчке, читая газету. Даже пред образами в кругу свечей. Задумай вы отравить соседку, украсть булку хлеба, ударить ногой кошку, написать на стене слово «хуй», Одесса всегда будет рядом. Даже стоя на коленях с чьим-нибудь членом во рту, вы продолжите знать, что Одесса смотрит на вас. Люди в этом городе не ведают одиночества. Даже если им тысяча лет, нет денег на портвейн и жизнь прожита зря. Как получилось, что город ожил и встал рядом с человеком как просто еще один человек? – я не знаю. И это ни как судебный пристав. Ни как лежачий больной. Ни как нелюбимая жена. Одесса не стоит над душой и не ждет от вас проявления чувств. Нигде и никогда я не встречала людей более циничных, самодостаточных и независимых, чем одесситы. Все эти туристические восторги и упоения мифами о южном колорите и «чисто одесском юморе» не нужны никому, кроме самих туристов. Одесса не нуждается в одобрении. Не нуждается и в понимании. Но. Вы просто в ее компании. День и ночь. День и ночь. День и ночь.

Как-то мы свернули с Дерибасовской на Гаванную. Речь зашла почему-то об интеллекте. Я сказала брату, что жалею о том, что так плохо училась в школе.
- Причем здесь школа и интеллект? Милая моя. – Сказал брат.
В этот самый момент мы как раз проходили мимо строящегося крыльца.
- Вот если завтра приладить тебя к этому крыльцу, за пару копеек, сколько времени тебе понадобится, чтобы научиться класть кирпичи? – Спросил он.
Я пожала плечами.
- Полтора часа максимум. Через два дня – ты лучшая укладчица кирпичей в Одессе. Через три – ты спишь с прорабом. Через две недели – ты руководитель бригады. Ну, разве не так? Это и есть интеллект.
- Другое дело, - сказала я, - что мне не хотелось бы укладывать кирпичи.
- И это уже не имеет к интеллекту никакого отношения. – Ответил брат.

Как-то на Гоголя мы сели у ворот культпросвет училища. Посмотреть на луну. Речь зашла о женских оргазмах. Я сказала, что тело женщины… Организм женщины устроен очень очень сложно. Что это такой большой музыкальный инструмент и… Что если просто трогать или давить пальцами пианино, музыка не польется.
- Я знал. – Сказал брат, разминая сигарету. – Я всегда это чувствовал.
- Что? – Спросила я.
- Что мы грубые тупые животные.
И это был единственный на моей памяти акт мужского раскаяния.

Жизнь брата состояла из периодов. Дней пять он пил. Затем, дней пять, не пил ни капли. И вот в те дни, когда он не пил, ему не хотелось ничего. Возможно, ему не хотелось жить. Но он жил. Потому что не жить ему не хотелось тоже. Он не разговаривал ни с кем. Пять дней мы молча ходили по дому. Он не ел. Не спал. Не мылся. Не подходил к телефону. Не поднимал стульчак. Не смывал за собой в туалете. Он лежал на диване, стряхивал пепел на пол и читал книги - по толстой книге за ночь. Несколько раз в сутки он варил четыре части черного чая в одной части воды. Пока брат смотрел в окно, варево набухало, белая эмалированная кастрюлька начинала подрагивать, и очень скоро реки мокрых чаинок протекали на чистую плиту. Эти черные реки шипели в огне, брат говорил «блядь!», голой рукой снимал накаленную кастрюльку, через сито сливал остатки жидкости в чашку и отправлялся на диван. Я же приходила на кухню. Снимала с плиты решетку. Собирала тряпкой чаинки. Полоскала тряпку. Мыла плиту. Выбрасывала в мусорное ведро чаинки из ситечка и кастрюльки. Мыла ситечко и кастрюльку. Вытирала стол. Отжимала тряпку. В который раз. В который раз.

В какие-то приличные, более позитивные времена, мой брат повесил в туалете репродукцию Альфонса Мухи. Во всю дверь. Огромная женская голова в короне инкрустированной всеми возможными изумрудами и рубинами мира сего. Богиня в бесконечном вихре орхидей. Однажды я зашла в туалет и обнаружила в унитазе банальное, и, тем не менее, вопиющее в своей банальности человеческое дерьмо. Первым моим желанием было желание круто развернуться на воображаемых каблуках, дать кулаком в дверь комнаты брата и заорать: «Да ты совсем охуел?!!!». Но… Эта девушка на двери. Эта фея благоухающих роз и шелковых лент с неведомых ветреных островов… Она была так спокойна. Невозмутима. Нежна. Тонкая полуулыбка, прозрачный румянец.
В ее золотых кудрях шептались ангелы. Она не бросалась никого обвинять. А просто плыла по воздуху. И все. И все. Мне было шестнадцать лет. Я и понятия не имела о доброте, о мужчине, о красоте, об ангелах. Я просто слышала их шепот. Я зажала пальцами нос, сделала шаг вперед, протянула руку к сливному бачку и дернула за веревку.

Как-то ночью мы курили на кухне. Брат пытался объяснить мне, почему он бросает женщин. Он сказал, что ни со одной женщиной он не может жить, потому что ни одна женщина не может жить с ним, в те дни, когда он не пьет.
- Это же пиздец. – Сказал он. – Я ненавижу всех. Даже тебя.
- Даже бабушку и маму? – Спросила я.
- А что бабушка и мама?
- Ну.. как… Не знаю… - Я пожала плечами.
- Я тебя умоляю. – Ответил брат. – Да! Кстати, вот с тобой я бы жил. Ты единственная женщина, с которой я смог бы жить в одной квартире.

Как-то брат пришел домой ночью. Он был дико пьян. Дико далек от мира. Возможно и от самого себя. Он упал передо мной на колени и сказал:
-Я думаю, что ты единственный человек, который будет плакать на моих похоронах.

Мне стало не по себе. В комнате было темно. В Одессе было темно. В кронах каштанов было темно. Ни ласточек, ни автомобилей, ни хлопающих дверей продуктового магазина. Ночь, Одесса и комната. Ничто не отвлекало брата от веры в мою безграничную преданность. От пасторали собственных похорон с единственно тихо роняющей слезы сестрой в толпе умиротворенных родственников средь благостных зеленых кущ. А вот я не была уверенна. Ни в чем.

Потом брат сказал, что хотел бы, чтобы весь мир целовал мои ноги. И чтобы я улетела куда-то там на каком-то там воздушном шаре… И вроде бы весь мир остался бы подо мной, и стал бы похож на географическую карту и… В его словах было столько цитат из книг, которых я не читала. Мне было ясно одно: старший брат желает мне счастья. Невероятного. Большего, чем принято обычно желать. Но перспектива полета на шаре! – она пугала меня ни чуть не меньше, чем перспектива похорон, где мне придется отдуваться за всех, проливая горячие слезы. Полагаю, в ту ночь мною была упущена некая важная информация. Теперь я ищу этот шар. Но его нет. Ни в книгах, ни где бы то ни было еще.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 13 comments